ortheos (ortheos) wrote,
ortheos
ortheos

Category:

профессор-протоиерей Иоанн Белевцев

Оригинал взят у prot_ioann в профессор-протоиерей Иоанн Белевцев
Земное странствие пресвитера Иоанна






Протоиерей Иоанн Белевцев шел к священству с самой юности. Единожды избрав этот путь, он никогда с него не сворачивал, хотя, казалось, обстоятельства могли сделать жизнь священника невыносимой. Но он устоял. В этом году ему исполнилось 89 лет, отец Иоанн — старейший клирик Гатчинской епархии. О своем почти вековом пути он рассказал нашему журналу.
"""""""""""""""""""""""""""""""""""""""""""""""""""""""""""""""""""""""""""""""""

СЕЛО СРЕДИ ТЕРНОВНИКА

Родился я в Ставрополье в селе Терновское. У нас растет очень много дикого терновника — отсюда и название. Потом село переименовали в Труновское в честь участника Гражданской войны Константина Трунова. Он вынужденно перешел на сторону красных, чтобы сохранить жизнь себе и своей семье. Родители мои — простые крестьяне. Во время Гражданской войны отец был еще слишком молод, и ни к одной из противоборствующих сторон не примыкал. Ему надо былохозяйство вести. Помню, была у него лошадка, она позволяла мне на нее взбираться, подержаться за гриву, никогда не сбрасывала. Меня как учили: подойди к ней, погладь, дай вкусной травы, и она не станет брыкаться. Так мы с ней и поладили. Отца звали Иваном. Он Иван, и я Иван. Отец Иван Сергеевич, а я Иван Иванович.

Я вырос единственным ребенком в семье — рождались и еще, но все они умирали, не прожив и двух лет. Время было тяжелое. Мне было очень жалко своих братьев и сестер.

Христианское воспитание мне прививала мама, Прасковья Ивановна. Она была очень верующая, богомольная. Она же учила меня читать, хотя сама была неграмотная. Но память у мамы была хорошая: она много молитв знала наизусть.

В нашем селе было три храма. В центре трехпрестольный Покровский собор, а по окраинам еще два храма — Троицкий и Серафима Саровского. Село длинное, километров пятнадцать — ведь у каждого дом, участок, — и пока всё пройдешь. Покровский храм поначалу забрали у верующих и отдали клубу, но потом часть храма передали обратно — и получилось, что богослужение и танцы шли одновременно. Шума много, людей много, слава Богу, у батюшки голос был хороший. Священником он стал уже в конце 1920-х — начале 1930-х годов, образования духовного не имел. На клиросе сначала пела его матушка, она хорошо знала службу и постепенно учила этому искусству других. Вот в этот храм мы и ходили на богослужения, а иногда и в Серафимовский — его большевики не сразу закрыли, может быть, потому, что он стоял на окраине села и новым властям не сильно мешал.

Читать по-церковнославянски я научился рано.

Моя тетя, двоюродная сестра отца, была послушницей в монастыре в Тифлисе, но родом она из нашего села. В Грузии ведь тогда не было такого гонения на Церковь, как в России. Иногда тетяприезжала домой, навещала нас. И проверяла мою грамотность. Но занимался я самостоятельно — открою и читаю. Была такая традиция у нас — читать по усопшим родственникам всю Псалтырь. Мамушка меня посадит на печку, на глинобитную, и говорит: читай, сынок. И я читаю.

— Мама, я устал.

— Какую кафизму ты сейчас читаешь?

— Четырнадцатую…

— Ну, так еще совсем немного осталось. Читай, сынок, читай.

Я и читал. А ребята уже стучатся в окна, подгоняют, выходи к нам, мол. Но я дочитывал до конца. А потом уже и сам, по собственному желанию стал читать, не выходил к друзьям, пока не закончу. В семинарии мне этот навык очень пригодился: многие сокурсники тыкались и мыкались, а я свободно и легко читал и получал удовольствие.

СЕМИНАРСКИЕ ГОДЫ: ДОМОЙ ЗА КРАЮШКИ ХЛЕБА

Закончив школу, я встал перед выбором: куда идти? Наш священник мне посоветовал: подумай о том, чтобы учиться в семинарии. Так я и сделал — отправился в Ставрополь. Семинарию вновь открыли в 1946 году. Была проблема, гдеразмещать студентов, особенно нас, приезжих. Ведь одно дело организовать классы, а другое — предоставить ночлег. Мы впятером жили. Такого, чтобы у каждого своя койка, не было — стелили матрацы прямо на пол. У нас в комнате печечка была, и ребята мне, как приехавшему из самых дальних мест, выделили место у нее. «Ну, — говорят, — Иван, терпи. Будем сушить у печки валенки». Приду я, а кровать вся валенками завалена: у кого с накатом, у кого без, у кого-то с галошами, у кого-то они уже порваны.

Допоздна сидим с ребятами, не ложимся. Выучили уже все занятия. Это сейчас бы полежать, а тогда ни за что не заставишь. И мы давай играть в лошадей и всадников: один другому запрыгивает на плечи и так едет. Я всегда был наездником, потому что силенок было мало возить других. И вдруг навстречу преподаватель: «Смотрю, у вас силы появились, а ну-ка все, и кони, и всадники, на чистку снега». А лопаты тогда огромные были, по двое мы брали одну и гребли снег. Чистили территорию не только семинарии, но и ближайшие улицы. Была такая обязанность у нас — отрабатывать на государство. В следующий раз подумаем еще, есть ли силы и желание территорию чистить.

Годы были голодные, еды мало. Бывало, делили одну картофелину на двоих. На каникулы нас не оставляли, я уезжал домой. Добирался на попутках, расплачивался хлебом, семинарским пайком, специально его откладывал и собирал. Подхожу к водителю, спрашиваю:

— Хлебушек возьмешь?

— Залезай!

Ехали в кузове по несколько человек. Если дождь, промокали до нитки, но всё равно дорога в Труновское была радостной: домой же еду. Грязь, бездорожье. Завязли.

— Вылезай! — кричит водитель.

Все выпрыгиваем, толкаем машину. Вытолкали.

— Залезай!

Дома еле-еле мать на печке отогреет.

А однажды не было машин, чтобы уехать. Иду степью. На спине перинка, на которой я спал, — ведь всё должны были забирать с собой, сторожей не было, если оставишь, вернувшись, не найдешь ничего. Навстречу мне волк. Сил не было не то что бежать, а даже и идти. Сколько верст прошагал, и еще больше — впереди. Сначала испугался, а потом думаю: «Будь что будет, как Бог даст». Еще мысль: «Волк в загривок не вцепится, у меня там перинка». Я стою, и волк стоит. Он худой, ветром колеблемый, я такой же. Он пошел, и я пошел. И даже не обернулся.

Ну а дома уже на молочке и творожке отъешься. Вернешься в семинарию — не узнают.

ХОЛОДНЫЙ ЛЕНИНГРАД

Семинарию я закончил с отличием. И преподаватель один мне говорит: давай, поезжай в академию. Он имел в виду Ленинградскую духовную академию. Можно было и в Москву поехать, он лично советовал в Питер. Он сам там учился и многих знал. Даже бумагу мне написал, чтобы содействовали мне в учебе. Тогда приемные испытания были не такими трудными, это уже потом ужесточились.

В Ставропольской семинарии мы рано спать ложились, отбой был в девять. А тут отбой в десять, и в одиннадцать еще у всех свет горит. А я по старой привычке пришел раньше всех и забрался поспать. Остальные позже пришли — включили свет, шумят, галдят. Я поежился-поежился и говорю:

— Ребята, так отбой же.

— А ты откуда такой взялся-то? — смотрят на меня удивленно.

— Из Ставрополья.

— А, понятно. Деревенский. У нас в городе люди спать не ложатся.

Ну, потом я понаблюдал, кто еще так же мается, как и я, и мы попросили нас всех собрать в отдельную комнату.

В Ленинграде я помучался от холода. Вещей теплых, кроме плащика, не было никаких. Когда все расходились гулять в город, я оставался на месте сидеть. Пойду в библиотеку, найду столик ближе к печке, и сижу, завернувшись в плащ, читаю. Это сейчас батареи, а раньше отопление печное было, помещения плохо прогревались.

Три года я в Академии отучился. И меня оставили еще на четвертый профессорским стипендиатом. Я увлекался историей Русской Церкви, память хорошая была, даты знал. Отвечал и на основные, и на дополнительные вопросы. Неплохо сдавал экзамены, в общем. На профессорский стипендиат обычно отправляли самых лучших учеников. И практика педагогическая была. Сначала тяжело, но ничего, потом привыкаешь.


КВАРТИРНЫЙ ВОПРОС

Академический храм Иоанна Богослова в те годы был приходским. Здесь я познакомился со своей будущей суп­ругой Анной Сергеевной Горбуновой, дочерью блокадницы, да и сама она всю блокаду прожила в Ленинграде. Поженились, теща, Анна Адамовна, прописала нас в свою комнату в коммунальной квартире, мы там прожили все вместе почти 15 лет, у нас родились двое детей, дочь Наталья и сын Сергей. У тещи возникли проблемы из-за того, что она выдала дочь за священника. Ей как ветерану и блокаднице была положена квартира для улучшения жилищных условий. Но вместо этого вызвали в Большой дом и сказали: «Хорошего же ты себе зятька нашла». Но теща моя старый ветеран, она сразу нашлась, что ответить: «А свою бы дочь, выйди она за священника, вы бы выставили на улицу?» И её оставили в очереди, но отодвинули в самый конец. Она квартиры так и не дождалась. Лишь моя супруга смогла получить новое жилье — она ведь тоже блокадница, плела маскировочные сетки во время войны.

Летом 1957-го меня рукоположили в диаконы, а уже через две недели — в священники. Священникам жилось тогда тяжело, 80 процентов от зарплаты забирало государство. И на оставшиеся 20 процентов нам предлагалось кормить семью. Жену-то мою сразу лишили диплома — за то, что вышла за священника. Всю жизнь она отработала уборщицей. И детям чинили препятствия в школе, говорили, что священники обманывают людей, позорили перед классом. Могли поставить перед всем классом и стыдить.


ПОМОЩНИК МИТРОПОЛИТА НИКОДИМА

Большую часть жизни, 54 года, я преподавал в Духовной академии. Сначала экзегетику Священного Писания Нового Завета, но мне-то больше хотелось заниматься историей, поэтому, когда появилась возможность, я перешел туда.

В хрущёвские времена Академию пытались закрыть. Никита Сергеевич обещал показать по телевизору «последнего попа», и под угрозой закрытия были все духовные учреждения. Мы, конечно, боялись потерять работу. Но и это не самое страшное. Многие еще помнили 30-е годы, когда священников и верующих судили и расстреливали. Это сейчас люди позабыли, что такое Большой террор, а тогда помнили — поэтому никто ни о чем не просил, ни на чем не настаивал. Главное, живы. И всегда надо было следить за собой и своими словами, ни в коем случае не болтать лишнего, блюсти мир и никого не провоцировать: в Академии и семинарии среди студентов и священников были осведомители, которые и тайну Исповеди раскрывали. Меня тоже вызывали в органы и предлагали стать осведомителем, я отказался. Потом были большие проблемы.

Много сделал, чтобы спасти Академию от закрытия, митрополит Никодим (Ротов). Владыка умел и построить с советскими властями лояльные отношения, и в то же время умел руководить и Академией и духовной паствой Петербурга. О нем сейчас говорят либо исключительно негативно, либо восторженно. Одни за святого почитают, другие за еретика. Я скажу, что ни тем, ни другим он не был. Я много проработал под его началом. Помню, я только начал преподавать, как владыка меня вызывает:

— Отец Иоанн, хотите помочь Русской Православной Церкви? — и улыбается так. — Я сжег мосты отступления, разве вы можете не хотеть? У вас большой отпуск, два месяца. Первый месяц вы отдыхаете, а второй месяц прошу заменять на приходах других священников — им тоже надо отдыхать.

И до самого моего настоятельства в храме в Ополье — первого и единственного — я исполнял это его благословение, заменял отсутствующих священников в разных храмах. Их ведь в Ленинграде было немного, всего 12 на весь город.

Митрополит был болен диабетом. Ему можно было вкушать только гречку и курицу. А он монах — мяса нельзя… Помню одну историю, которые я называю «откровения владыки в коридорах Академии». Он мне говорит:

— Ты знаешь, хочу перекусить.

— Так пойдемте в трапезную.

— Гречку мне там, конечно, приготовят, но я, наверное, упаду, если ничего другого не поем, а завтра еще перелет за рубеж. Так что я у себя в кабинете перекушу.

— Ну вы что, владыка, вам там спокойно не дадут поесть, опять переговоры будете вести по телефону, — он ведь был «министром иностранных дел» Церкви, и телефоны на столе постоянно разрывались от звонков.

— Слушай, отец Иоанн, я тебе такую тайну открою: я курочки хочу поесть. Не могу же я при академистах и семинаристах её вкушать.

Я часто сопровождал владыку в поездках в Москву. Он любил ездить ночным поездом. Садимся, он читает, готовится к завтрашнему дню, ложится, отдыхает. Утром встает, помолится, повторит материалы — и едем на конференцию. И обратно так же — ночным поездом. Отдохнули немного, и готовится к богослужению. И вот однажды во время поездки он меня спрашивает:

— Отец Иоанн, у тебя такое самообладание большое или ты действительно спокоен?

— Я спокоен, владыка, ничего не хочу, — говорю.

— Вот, — отвечает митрополит, — это самое ценное качество. Вокруг меня все что-нибудь хотят.

У митрополита были свои «любимчики», были те, кого он недолюбливал. А ко мне он относился ровно. И я ему за это благодарен.


УЧИТЕЛЬ И УЧЕНИКИ
В первой половине 90-х отец Иоанн служил в Ополье под началом архимандрита Гурия, своего бывшего ученика
В первой половине 90-х отец Иоанн служил в Ополье под началом архимандрита Гурия, своего бывшего ученика

Я говорил студентам: главное, что они должны знать в истории, — это даты и события, можете слушать меня, можете спать, но главное не храпеть и не болтать, не мешать. Можете и не ходить ко мне на лекции, но спрашивать я буду по тому, о чем рассказывал. Но двойки я ставил редко, обычно «нули» — потому что с двойкой, даже если пересдашь на пятерку, выше тройки не поставят.

Многих учеников я не помню — память на лица плохая. Сейчас они приходят ко мне, благодарят, что я их выучил. А я очень рад, что они служат, что не забывают и, самое главное, что они порядочные люди и умеют сказать спасибо.

Но некоторых учеников, конечно, помню. Нынешний архимандрит Гурий (Кузьмин), он сейчас служит в Кингисеппе, очень вспыльчивый по характеру человек. У него часто возникали неприятности в Академии, и с преподавателями, и со студентами. Я старался его покрывать. Прихожу к нему:

— Ну что ты разнервничался. Пойдем лучше на улицу погуляем.

Выходим, а он раздражен, всё успокоиться не может. Нервничает.

— Подыми наверх голову, отче Гурий.

— А что там?

— А там Господь на нас взирает и спрашивает: что же вы всё бегаете вокруг Академии? Отец Иоанн, утешь ты, наконец, отца Гурия, а то он разнервничался.

И отец Гурий улыбнется и успокоится.

Мы с ним дружны были, хотя и разница в возрасте 10 лет. Но он и мне мог начать недовольство высказывать. Ну а я ему в таких случаях говорил:

— Отец Гурий, посмотри же на небо!

Главное достоинство священника — это его доброта. Пастырь должен быть добрым: не умным, не красивым, не статным, не голосистым — а добрым. Иначе овцы разбегутся.

И Патриарха Кирилла помню, конечно. Что могу сказать — способный был ученик. Сначала он у меня учился, потом я под его началом работал, когда он ректором стал. Когда отправляли его в Калининградскую епархию, я ему так напутствовал: здесь христиане и там христиане, вот на них и опирайся.


ИСПОЛНЕНИЕ МЕЧТЫ

Я всю жизнь мечтал служить один. И лучше в сельском приходе — в городе-то кто одного священника на целый храм поставит? Тем более, я сам человек сельский. И вот под конец жизни моя мечта и исполнилась. Был настоятелеми единственным священником в Ополье с 1996 по 2015 годы. А оказался я здесь так: в 1990 году приехал заменить уехавшего в отпуск отца Гурия — всё еще исполнял так давно данное мне послушание. Так и остался в этом храме, вместе с отцом Гурием служил еще шесть лет. Он был настоятелем, я — вторым священником. Отец Гурий был благочинным и часто отлучался служить во вновь открываемых храмах, нередко бывал у митрополита, поэтому можно сказать, что я все эти годы служил в Ополье один. А в 1996 году отца Гурия перевели в Кингисепп, а я попросил митрополита Владимира оставить меня здесь настоятелем.

Когда священник из Труновского благословлял меня поступать в семинарию, он говорил: никогда не бери деньги за требы, совершаемые вне храма. Я старался следовать его завету. Иначе станет священник не служителем Божиим, а ремесленником. Даром получил благодать, даром и отдай. Хотите пожертвовать — идите в храм и кладите в церковную кружку. Именно в кружку, чтобы жертва была тайной, а не в кассу тете Фросе. Как не поедете в храм? Надо! Я же к вам еду.

Память у меня была отменная, а сейчас не осталось её вовсе. Священники, с которыми служу, подсказывают мне возглас. Бог меня смирил: раньше-то мыслишка честолюбивая у меня проскальзывала, хоть я вслух её и не произносил: «Всё знаю, всё помню». А теперь вот так, Господь будто говорит мне: «Ну что, отец Иоанн, гордился ты своей памятью, которую Я тебе дал? Вот стой, и позорься, и жди, как твой же ученик, с которого ты спрашивал, подскажет тебе, что читать».

http://aquaviva.ru/~bFVLJ
Subscribe

  • Россия и Петр Первый.

    "Репутацию Петру Первому создали иностранные писатели, так как он вызвал некоторых из них в Россию, и они из тщеславия величали его создателем…

  • Единственная цель сциентизма

    В мире цифрового идолобесия. В Израиле создан идол для ковидоверующих. Ему можно помолиться, когда самоизоляция по приказу властей приводит вас в…

  • Акафист Астарте

    Митрополит Вологодский Савва отслужил акафист перед картиной блудницы, которая изображает богиню любви Венеру-Астарту. Напомню, что Рафаэль…

promo ortheos сентябрь 18, 2014 10:40 25
Buy for 10 tokens
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments